На улицах Франции снова многотысячные акции: сначала протесты против повышения пенсионного возраста, затем — против роста стоимости жизни, а в октябре 2026 года к ним добавились студенческие выступления из-за нехватки финансирования школ и учителей. Позднее к демонстрациям присоединились профсоюзы и участники движения gilets jaunes, а столкновения с полицией и беспорядки охватили разные города страны. На этом фоне французский протест вновь оказался в центре внимания — не только как форма выражения недовольства, но и как часть национальной политической культуры.
В материале Dazed подчеркивается: во Франции протест — это не экзотический жест и не исключительная реакция на кризис, а привычный способ участия в общественной жизни. Страна неоднократно показывала, что уличная мобилизация здесь воспринимается как легитимный инструмент давления на власть. Причем речь идет не только о символическом выражении несогласия: французские выступления не раз приводили к конкретным политическим последствиям.
Одним из поводов для недавнего возмущения стало решение президента Эммануэля Макрона провести через непопулярное повышение пенсионного возраста с 62 до 64 лет. В публикации отмечается, что правительство воспользовалось статьей 49.3 французской конституции, позволяющей обойти голосование в Национальной ассамблее. Для многих французов это стало примером того, как власть может навязывать непопулярные решения без полноценного парламентского обсуждения. В ответ тысячи людей вышли на улицы Парижа и других городов, скандируя лозунги, размахивая профсоюзными флагами и зажигая фальшфейеры. 
Похожая ситуация уже наблюдалась ранее. Осенью 2023 года, несмотря на сравнительно умеренную инфляцию во Франции по сравнению с другими странами Европы, тысячи людей, включая лауреатку Нобелевской премии по литературе Энни Эрно, вышли в Париже на протест против роста стоимости жизни. Этот эпизод важен как иллюстрация французского общественного темперамента: массовая мобилизация здесь может происходить не только при остром экономическом кризисе, но и тогда, когда люди ощущают системную несправедливость или политическое пренебрежение.
Истоки этой традиции уходят глубже. Текст связывает французскую культуру протеста с историей страны — прежде всего с Французской революцией и Парижской Коммуной 1871 года. Кроме того, упоминается более ранняя европейская практика charivari — народных ритуалов публичного осуждения, когда общины могли высмеивать нарушителей морали с помощью песен, кастрюль и шума возле их домов. Во Франции, по мере развития этих практик, они становились все более политическими: объектами давления все чаще оказывались непопулярные чиновники и представители власти.
Французский молодежный активист Алексис Пояр в комментарии для Dazed формулирует это просто: во Франции протесты происходят тогда, когда люди грустят или злятся. По его словам, французская демократия строилась на модели, где голосование — не единственный способ выражения мнения. Демонстрация, как он отмечает, позволяет показать недовольство политикой государства и при этом может укреплять общественную связь между людьми.
Эта логика прослеживается и в недавних примерах. В мае 1968 года жесткое полицейское подавление студенческого протеста вызвало всеобщую забастовку и массовое восстание, после которого президент Шарль де Голль покинул страну. В 1995 году крупные забастовки, по данным текста, привели к повышению минимальной зарплаты. А протесты движения gilets jaunes, участники которого носят светоотражающие жилеты, остановили попытку Макрона ввести углеродный налог, который сильнее ударил бы по бедным слоям населения.
В материале также приводится исследовательский аргумент: радикальные протесты способны усиливать более умеренные политические требования. Это называют «эффектом радикального крыла». В качестве примеров упоминаются изменение общественного отношения к Мартину Лютеру Кингу-младшему и рост внимания к экологическим вопросам после акций Extinction Rebellion в 2019 году. Смысл этого тезиса в том, что громкие уличные выступления не обязательно ведут только к конфликту — они могут менять общественную повестку и делать социальные требования более заметными.
Авторы текста отдельно подчеркивают: протест — это не только сила, но и привилегия, поскольку возможность безопасно выходить на улицу зависит от социального положения и отношения государства. В Великобритании, например, приводятся данные о непропорциональном применении силы к чернокожим людям и о расширении полицейских полномочий в рамках Public Order Bill. Во Франции, как отмечает Алексис Пояр, тоже есть примеры жесткого давления: он рассказывает, что его товарищи в Париже однажды оказались окружены полицейскими, которые применили слезоточивый газ без причины.
При этом вывод материала остается важным: протест работает прежде всего тогда, когда он влияет на легитимность власти. С опорой на мысли исследовательницы Зейнеп Туфекчи Dazed напоминает, что устойчивость власти зависит не только от репрессий, но и от общественного признания. Когда это признание подрывается, даже сильная государственная система не может бесконечно игнорировать массовое недовольство.
Французский пример особенно показателен на фоне роста политической вовлеченности молодежи в других странах. В материале приводятся данные о том, что среди поколения Z все больше людей участвуют в общественных и политических инициативах, а часть уже выходила на протесты. На этом фоне французская улица выглядит не исключением, а примером того, как коллективное действие может оставаться частью нормальной общественной практики.
Именно поэтому французские протесты воспринимаются не как вспышка эмоций, а как устоявшаяся форма политического языка. Как формулирует Алексис Пояр, протест — это способ показать, что люди не сдались и по-прежнему верят в возможность другого мира.
Источник: dazeddigital_fashion
